Yalta-art

Александр Шаламов. Рассказы.

Не убий

Было время, когда я старался даже на муравья не наступить, - в каждой букашке видел душу. Да и любая растительность была для меня одушевлена.
Когда земные ангелочки лишаются святости? Может, когда в их руках оказывается рогатка?
Мне уже неинтересно стрелять по бутылкам, консервным банкам и даже по кошкам. И Алик, сосед, целится в воробья, сидящего на ветке дерева и говорит:
- Ну-ка, кто из нас самый меткий? Я натягиваю резинку с камешком, целюсь напряженно... И облегченно вздыхаю, что все-таки я промазал. Но Алик вскрикнул:
- Попал!
Алик пташку поднял за кончик крылышка и оно раскрылось веером, показывая нам мокрые, темные в крови перья.
Я ужаснулся.
Алик протянул раненого воробышка мне.
Впервые я держал в руках и так близко рассматривал пичужку. У нее сердечко колотилось, грудка вздымалась, глаза таращились и клювиком раскрытым дышала часто-часто.
- Она же умрет! - взвизгнул я.
- Еще бы! - усмехнулся Алик. - Всю грудь разворотил.
- Кто? Я? - не понял, испугавшись, я.
- Я, я... Какая разница?
- Это ты попал в нее! - сказал я.
- Ты что! Разве я стал бы убивать птицу? Это я так... Целился и стрелял понарошку.
- Ее надо зеленкой подлечить, - неуверенно произнес я.
- Не поможет. Она же не человек. Не выдержит йода и зеленки.
- Так что же делать?
- Кошке отдай.
- Лучше положу ее на стенку, - решил я.
Алик отговаривал:
- И будет долго умирать, мучиться.
- А кошке не мучиться?
- Но не так долго.
Я как представил, что воробья терзает кошка...
- Нет, лучше оставлю на стене, - окончательно решил.
Мы отошли на несколько шагов от птицы, как Алик укоризненно посмотрел на меня и высказал:
- Ну и живодер же ты!
Я вернулся.
Дальше все происходило как в кошмарном сне. Желая ускорить конец страданиям воробышка, я пальцами сдавил... Что там давить? А приотпустил шею, птичка ожила, - затрепыхала. Надавил опять и тут же подумал, что воробей может быть мог бы и сам выжить, если б просто так и оставил на стенке. Но теперь уже поздно. Или нет? Да, поздно. Нет... И тем не менее, сдавливал пальцами сильнее; душил до своего умопомрачения. Но нет, я все-таки не сошел с ума и не потерял сознание, и земля не разверзлась подо мною и не поглотила меня, потому что ясно различил слова:
- Точно живодер! Садист ненормальный...
Теперь, похоже, жизнь отвечает мне тем же. Не тогда ли мой Ангел-хранитель покинул меня?

В пути

Всю ночь я ехал один в купе скорого поезда. Долго глядел на огоньки за окном, думая о жизни, о ценности каждого человека.
Утром моим дальнейшим попутчиком оказался мужчина средних лет. Я читал. До поры мой спутник меня не беспокоил. Он часто выходил в тамбур курить, - его выдавал по возвращении сильный запах табака. Эти его походы покурить создавали как бы особый ритм и мнимую занятость в пути, а меня спасали от постоянного присутствия скучающего незнакомца. Но тут уклад пребывания его в купе нарушился - пассажир перестал выходить.
- Простите, вы курите? - вдруг обратился он ко мне. И пояснил виновато: - Кончились сигареты.
- Сходите в вагон-ресторан, - подсказал я ему.
- Это дело! - произнес он и тут же исчез. Я дал глазам отдых от букв. За окном плыли поля, обрамленные лесополосами. Озера и речушки зеркально блестели на солнце. Над горизонтом висели легкие облака. Ближе к полотну дороги, сразу за насыпью, густо краснели маки; росли и другие разноцветные полевые цветы. Поезд громко стучал, а в степи царила тишина с шелестом летнего ветерка, птичьими криками, жужжанием пчел...
Вернулся пассажир недовольным:
- Представляете, у них там объявлен месячник борьбы с курением! Вином, водкой торгуют, а сигаретами нет. И это теперь, когда, знаете ли, каждый занимается бизнесом, когда курево всюду даже младенцам продают. Сказали, что если невтерпеж, то скоро будет станция, сойдете и возьмете. Ну и сервис!..
Я опять принялся читать, попутчик сел на нижнюю полку, напротив меня и, немного успокоившись, поинтересовался:
- Извините, что вы читаете?
Я приподнял книгу так, чтобы он смог разглядеть обложку. Я ожидал, что название книги сделает его равнодушным, вызовет даже зевоту, но - как я мельком заметил - лицо попутчика вдруг переменилось на философско-глубокое отношение к жизни. Он хмуро кивнул, беззвучно повторив губами надпись, и разлегся на полке. Позже лег и я; захотелось просто полностью расслабиться. К тому же и сосед, как я понял, решительно настроился отдохнуть от вынужденного безделья.
- Знаете, - вдруг начал он говорить после непродолжительного безмолвия, - однажды я как обычно иду с работы и думаю: "Много разных случаев происходило со мною и все время Промысл Божий оберегал меня от смерти. Так почему же Господь меня, грешного, уже и взрослым всегда спасал, а вот двоюродного племянника моего Василия в раннем возрасте призвал к Себе?"
Возле тускло освещенного подъезда дома, в котором и я живу, - продолжал пассажир, - замечаю знакомого пьяного пенсионера. Он еле стоит. Убыстряю шаг, задерживаю дыхание от сивушного смрада и слышу уже совсем рядом:
- Эй, сосед! Помоги подняться домой.
"Раз еще держится на ногах, доберется и на второй этаж", - сказал я себе.
Вошел в свою квартиру и сразу приник к дверному "глазку". Старик шумно поднимается по лестнице. Слышу молится:
- Матерь Божия, помоги мне. Господи, помоги!..
"Верующий, а пьет", - осудил я.
Вижу: появился на лестничной площадке. Бормочет:
- Спасибо, Богородица, что помогла. Слава Тебе, Господи! Потом в мою дверь тычет пальцем:
- Накажет тебя Бог!
Я успокоился: добрался пьянота до своей двери и хорошо, Не зря ему не помог.
Обострение давно развивающегося во мне недуга уложило меня в больницу. Я не связывал это с Божией карой за отказ помочь соседу-пьянице; у меня были грехи куда пострашнее. Не собирался я всю жизнь свою просматривать от начала до последних дней, только воспоминания сами отрывочно всплывали в моей памяти и терзали душу угрызениями совести.
Вот я в деревне, примыкающей к лесу. Мне лет одиннадцать-двенадцать. С тамошним дружком побили местного мальчонку и еще обмочили его. Я испугался содеянного и убежал, спрятался в высокой траве на окраине деревни у последнего дома. Мужики в саду возились с шашлыками. Иногда я опасливо поднимал голову и озирался: не ищут ли меня?
Слышу:
- Митюха, тихо!..
Я затаился.
- Видал, трава колыхнулась? - прозвучал тот же голос.
- То ветер, - ответил Митюха.
- Лиса, - уверенно сказал "зоркий". - Она уже несколько дней как повадилась в мой курятник. Подай-ка ружье...
- Я обмер.
- Постой, а если прячется кто? - осторожничал Митюха.
Но тот не унимался:
- Кому там еще прятаться, как не рыжей?
И грянул выстрел.
Очнулся я на кровати - просто от страха потерял сознание. Оказывается, Митюха вовремя оттолкнул ствол ружья "охотника" кверху.
Пришла мамаша пострадавшего мальчика. Моя мама тихо отвечает ей в соседней комнате:
- Что вы!.. Мой ребенок на такое не способен.
А я лежу и отвечаю мысленно: "Еще и как способен. И не на такое!.."
Но из-за выстрела мне как-то все сошло, простилось.
А вот зима. Я смело шагаю по тонкому льду озера. Лед трескается и я проваливаюсь в воду. Крики, суматоха... Меня спас повар из ресторанчика на берегу. Сразу раздели меня и в духовку сунули. Водки заставили выпить. И так хорошо даже стало, весело...
И как-то на велосипеде катался, да прямо под самосвал угодил. Водитель выскакивает из кабины, орет:
- Пацана задавил! Мальчишку!..
А я вылезаю, испуганный, из-под машины и отвечаю:
- И ничего не задавил.
Так шофер вместо того, чтобы обрадоваться, потащил меня за ухо к моим родителям жаловаться.
Будучи взрослым, пытался застрелиться. Я служил в военизированной охране и мне на дежурство выдавался пистолет. Суицид не получился. То ли струсил, то ли Ангел-хранитель уберег. В общем, самолетами летал в непогоду, на кораблях в сильный шторм плавал, поездами часто каруселил, и - жив!
Так вот, в больнице меня мучают уколами - вводят обезболивающие средства; видимость лечебной суеты создают. А мне известно, что у меня рак, и что теперь конец моей жизни пришел.
Я всю жизнь суетился. Равнодушно отнесся к родной тетушке. Она уже много лет болела, с постели не вставала. Ее соседка, которая и ухаживала за ней как могла, позвонила мне, что тетя с кровати свалилась, надо поднять, уложить. А тетка толстая была, тяжелая... Через неделю опять позвонила соседка ее и я узнал, что моя тетушка так и отошла ко Господу лежа на полу.
И вот недавно племянник.
Когда-то моя двоюродная сестра упросила меня стать крестным отцом ее сыну Василию, знаете ли, растет слабеньким, плохо ест, часто болеет. Сглазы, порчи и прочая ерунда. Я никак не хотел. Это, значит, надо идти в церковь. А я, вот, точно не знаю: верующий я или нет? Иногда мне кажется, что есть Бог, иногда что Его нет. Непонятно. Но я соблазнился все-таки хорошим пиром после Таинства Крещения.
Когда мы прибыли в храм, священник стал допытываться: крещенный ли я и хожу ли на Богослужения? Я ответил "да", потому что действительно вроде крещенный и как-то на Пасху заглянул с дружками в церковь из-за простого любопытства: все идут и я иду. А крестился я лет семи от роду в той самой лесной деревне, прямо на открытом воздухе, так как церковь тогда была складом. Помню, на мою босую ногу капнул горячий воск от свечи и я убежал. Но батюшка моей маме сказал, что Господь Бог все равно меня вдогонку покрестил.
Итак, значит, в храме священник заговорил о моей ответственности за крестника перед самим Всевышним, что надо часто бывать с малышом на церковных службах, причащаться... А я еле терплю: с утра на Литургии накадили ладаном - дышать невозможно! Я вообще в церкви долго не мог находиться. Расписанные красками своды, тяжеленные паникадила, латунные подсвечники... - все так давит на тебя. Святые с икон в резных киотах смотрят, как просвечивают рентгеном, и словно в чем-то обличают меня. И эти старики, старухи, нищие, инвалиды... Правда, и молодежь есть. Но она какая-та слишком набожная, неинтересная. Это мне тогда так казалось. Словом, еле выстоял до конца. Зато потом стол действительно был что надо. Особенно много было выпивки. Так я сперва к ним зачастил - к сестре, ее мужу, ну и, конечно, к своему крестнику, - потом испугался, что тоже втягиваюсь в пьянку и перестал у них бывать.
Тем временем, сестра с муженьком пропили все. Из-за пьянки они нигде не могли устроиться на работу. Василия заставляли выпрашивать милостыню. И часто били его за то, что мало приносит. Ругань, сквернословие, побои и еще драки между самими родителями однажды вынудили мальчика больше домой не возвращаться. Стал Василек ночевать где попало, питаться чем придется. Иногда он попадал в сборища таких же бездомных и, не принимая их сугубых правил, жестоких неписаных законов сбегал, прячась в новых укромных местах.
Под самый Новый год мой племянник спрятался в какой-то люк, чтобы заночевать. Он ошибся, очевидно думая, что в трубах, которые были в люке, появится тепло. Не тот оказался люк. С ужасом представляю: мальчонка ждал тепла и слушал, свернувшись калачиком, веселые праздничные звуки наверху...
Говорят, от мороза перед самым концом человек чувствует как бы приятно разливающееся по всему телу тепло. А я думаю вранье это! Мой крестник окоченел люто, до смерти. С тех пор я сам не свой. Если бы я выполнил свой долг как родственник и как крестный отец, да как просто человек, наконец, все было бы иначе. Он умер. Теперь я лежал на больничной койке и тоже ждал смерти.
И представляете, однажды явился мне во сне Василечек. Просто улыбнулся и исчез. Такая святость, такая любовь исходила от него!..
- Господи! - взмолился я, проснувшись. - Продли мою жизнь, буду теперь делать только одно добро.
Неожиданно меня скоро выписали из больницы. Сказали: здоров. Разве такое может быть? Но я вспомнил сияющего крестника из моего сна...
И вот, иду я домой после больницы и опять вижу пенсионера алкоголика. Пьяный как никогда. Вонища - подойти невозможно. И уже издали орет мне: - Эй, сосед, помоги!..
А я же пообещал делать только добро...
Поезд, давно сбавивший ход, вдруг остановился. Послышал вокзальная сутолока. По репродуктору объявили, что стоянка поезда - пять минут. Пассажир вскочил с полки.
- Пять минут, - повторил он, сокрушаясь, что вынужден прервать свой рассказ и выбежал из купе.

Тихая бухта

- Сережа! Сереженька!.. - сколько раз доносился мамин голос сверху до самого берега. И каждый раз я звонко откликался:
- Мама, я сейчас!..
Детство мое проходило у моря, потому что наш домик стоит над маленькой бухтой, далеко в стороне от курортного поселка. Еще один домишко гнездится чуть поодаль нашего, ближе к горному лесу, так что и соседей мы почти не видим. Наверное мало осталось на земле таких живописных диких уголков как этот.
Тихая бухта... Здесь даже в семибальный шторм всегда штиль. Но очень хорошо тут особенно летом, когда нещадно палит солнце. Что мне, подростку, остается делать, как не проводить все горячее время на море. То ловлю удочкой рыбу, то ныряю за рапанами, охочусь на крабов, собираю мидии... Я насквозь пропитан морской солью и покрыт темным загаром. И чуб выгорел на солнце.
Это моя бухта. Я каждый камень, каждую расщелину в скале на суше и под водой знаю. Каждому валуну название дал. Вон то "айсберг", вон "утюжок", потому что на утюг похож; а вон "горб верблюда"; там "кит", дальше виднеется "голова осьминога"; еще дальше - "плавник дельфина"... Спуск к морю крутой, но я за миг с закрытыми глазами спущусь. И всегда - ни души! Только я и первозданная природа. Как продрогнешь от долгого ныряния с маской, трубкой и в ластах, ляжешь на раскаленный белый камень "пятачок" - круглый и плоский, на монету издали похожий, - и никто не мешает; разве что волна набежит и брызгами достанет.
Иногда я не купаюсь, не ныряю и не ловлю рыбу, а просто сижу или лежу на камне и гляжу в воду, на горизонт, на облака... Это зависит не только от погоды, а и от моего настроения. И еще я люблю смотреть как резвятся дельфины. Я почти всегда чувствую их появление. Бывает, засмотрюсь сверху камня на подводный мир: на бурый мох, зеленые водоросли, плавно колышущиеся от течения воды, на креветок, на рыбешек или на медузу, и вдруг как подтолкнет кто-то невидимый и скажет неслышно: сейчас дельфин вынырнет; и я всматриваюсь в поверхность моря, жду с волнением. И тут правда, скоро появляется один за другим - стайка дельфинов.
За все летние сезоны, какие провел я в бухте, только раз повезло встретить под водой морского конька. Он так перед самым стеклом маски появился неожиданно, и так же вдруг "ускакал", что я не успел хорошо его разглядеть. С тех пор я только и желаю опять увидеть конька, посмотреть как он перемещается в воде.
Мне нравится приходить сюда и ночью, когда светит яркая луна или мерцают одни звезды. Я тогда мечтаю. Например, о том, что у меня впереди будет очень большая, интересная и, конечно же, по-настоящему счастливая жизнь... Если хочется, то купаюсь? особенно когда слишком тепло, что даже невозможно уснуть. В августе вообще фантастика: ночью вода фосфорится, плывешь и разводишь руками мириады жемчужинок разной величины. Или стоишь по пояс в море и разливаешь по телу сверкающее серебро воды. Такое чудо!..
В одно обычное летнее утро я, как всегда, отправился к морю. Погода была хорошая, на небе ни тучки. Солнце ласковое, чайки кружат, весело покрикивая. Водичка что надо: чистая, прозрачная. Буду купаться, пока мама не позовет, решил я. Спускаюсь почти вприпрыжку, в руках: ласты, маска, трубка... Настроение подстать погоде. Даже насвистываю мелодию популярной песни. Как вдруг...
Я сразу зажмурил глаза и мигом спрятался за большой камень, присев на корточки и умолкнув. Огненным жаром вспыхнули мои уши. Когда они становятся горячими, тогда, знаю, - краснеют. Это от стеснительности, стыда или еще от чего-то. В моей бухте, на моем "пятачке", где располагаюсь всегда только я... И никакой возможности не то что плавать, вообще появляться мне в бухте сейчас.
"Она считает, что здесь больше никто никогда не бывает? она даже не знает, что и я тут купаюсь", - досадовал я.
Не повезло. Я был расстроен. И оказалось, на весь день.
На следующее утро я поднялся с постели нарочно пораньше. Море тихое-тихое, словно озеро; вода чистая-пречистая, прозрачная до восхищения: сверху дно просматривается четко, как через стекло маски под водой. Я торжествовал. На "пятачке" оставил сандалии, полотенце и кепку от солнца, а сам, снарядившись подводником, ушел в глубину.
Каждый раз, когда я оказываюсь под водой, мне становится все интересно; никогда не надоедает. Ныряю как будто в первый раз, хотя дно мне хорошо знакомо: где какой камень, где волнообразный песок, где впадины, где рифы... Вот рапана лежит, красивая, большая. Да только у меня дома всяких ракушек уже полно; разве что если попадется какая-нибудь особенная... Вот уйма рыбешек, работаю ластами чаще, чтоб сквозь серебристую стаю пройти, но рыбки шустро в сторону согласованно повернули. А вот крабик ползет. Увидел меня и тут же зарылся в дно, устроив "дымовую" завесу из песка. Но и он мне не нужен. Я давно охочусь за Усачом. Еще в начале лета среди нагроможденных на дне камней я обнаружил в расщелине невероятно огромного краба с могучими клешнями и длинными усищами. Лапы толстые, мохнатые. У меня тогда воздуха не хватило чтобы его как-нибудь достать. Здесь так глубоко... А когда я всплыл, вдохнул кислород и опять нырнул, Усача уже не было.
Потом я много раз нырял, но все напрасно. И теперь я плыл к тому самому месту, к тем камням на глубине без надежды увидеть краба; так, на всякий случай.
Чем я не летаю, как орел? Подо мною густая растительность будто лес; или песчаная пустыня...
И тут я его, Усача, даже издали заметил на лысом камне. У меня сердце забилось гулко от волнения. Но я не сразу под-плыл к крабу, я опять поднялся на поверхность воды чтобы вдо-хнуть воздух, собраться с силами, мобилизоваться: ловить крабов не так-то и просто, тем более такого громилу как этот. "Только бы опять не исчез", - забеспокоился я.
И вот, я решительно понесся вниз. Перед самым лысым камнем замедлил ход, осторожно начал приближаться к усатому. Да он все равно видел меня и, поняв неладное, широко раскрыл острые клешни. Я должен был своей пятерней быстро ухватить краба за панцирь между клешнями; да так, чтобы Усач никак не смог мою руку достать, иначе прокусит до крови.
Несколько раз я пробовал схватить краба. Потом достал металлический прут, заранее прикрепленный к специальному поясу, и им хотел приманить, дать в клешни, но и это не получилось.
Силы мои иссякли, воздуха нахватало. И еще так больно давило в ушах... Усач двинулся к расщелине. Если он в нее спрячется, то все, оттуда его уже никак не выковырнешь. А мне очень хотелось показать его моим родителям: такого я никогда еще не ловил.
Мне нельзя было плыть наверх на передышку: тогда краба точно не видать. В самый последний момент, когда невозможно было более находиться под водой, я накинулся ладонью - пусть краб вцепится клешнями, пусть появится боль и кровь...
Удалось! Я правильно Усача схватил и тут же начал из последних сил всплывать. Только бы успеть, выдержать без воздуха, не потерять сознание...
Все. Я вдохнул жадно воздух. Победа! Я держал краба в руке. Поднял его, чтобы разглядеть: невероятно большой. Клешни и лапы настоящего чудовища. Ну и экземпляр! Такого не то что сварить и съесть, а и засушить или заспиртовать как экспонат можно. Я был счастлив. Так и плыл к берегу, гребя одной свободной рукой и радуясь.
Но что это? Опять?.. На моем "пятачке", да еще рядом с моими вещами!..
К берегу я подплыл тихо, стараясь быть незамеченным. На берегу снял маску, ласты... и все поглядывал на краба, продолжая ликовать, и думал: как бы мне забрать свои вещи необнаруженным? Хотя, конечно, по моим сандалиям уже известно что я здесь. Лучше пройду тихонько мимо, а после за ними вернусь.
Я так старался в сторону "пятачка" не смотреть, что чуть не упал.
- Мальчик, ты здешний?
Аж вздрогнул от неожиданности. Так бы и кинул на нее краба, вроде он сам прыгнул откуда-то или нечаянно выскочил из моей руки.
- Ты что, глухонемой?
- Да, - ответил я, продолжая себе идти. Она хмыкнула, что-то еще произнесла, но я почти побежал босиком в гору.
Чуть ли не с самого порога своего дома я воскликнул:
- Мама, папа, гляньте какого я краба поймал!
Но их волновало другое.
- Сынок, смотреть на что не следует - нехорошо. Это тоже грех. Ты, конечно, понимаешь что я имею ввиду, - серьезно произнес отец.
У меня опять загорелись уши. Я облокотился о косяк двери. Мама тоже негромко добавила:
- Бесстыжая!..
Да не глядел я вовсе. Если и есть грех на мне, то только из-за лжи, когда ответил, что да, глухонемой. И откуда им про все знать?..
Усач в моих руках как-то обмяк, не пытался проявлять свою силу. Все, когда пойду за вещами, оставленными на "пятачке", отпущу краба на волю, решил я.

Мастер

В середине лета Гурзуф просыпается рано. Отдыхающие торопливо спускаются по крутым узким улочкам и тесным про-улкам, чтобы успеть занять лучшие места на пляже. Большое красное солнце поднимается над гладким морем и превращается в белое палящее пятнышко. Общий оранжево-розовый тон приморского городка перекрывается светло-охристой окраской. А зелень деревьев блекнет в белесовато-голубой воздушной дымке. И крыши домишек теряют звучность красок. Тени на асфальте становятся короче, по основному цвету - легкий ультрамарин с мягкими рефлексами.
С этюдником, зонтом от солнца, с загрунтованным холстом на подрамнике и с прочим скарбом, я направляюсь в бухту, где небольшой причал, пляж, лодки; скала и камни, выступающие в море - любимый мотив многих художников. С разных точек я написал здесь уже много этюдов, но разве насытишься живописностью такого чудесного уголка?
Через невысокую каменную стенку я увидел по пути дру-гого художника. Это был старик с седой бородкой. Он сидел в тени лаврового куста и писал дворик. Сверху невозможно было разглядеть его работу.
"Вот, человек уже творит", - заметил я.
Что такое писать на пленэре в городе, особенно у самого моря, где столько купающихся? Не прошло и десяти минут когда я установил этюдник и зонт, и принялся за работу, как меняя окружили ребятишки:
- Дядя, а что это вы делаете?
- А что рисуете?
- А зачем?..
Только один паренек молчал. И не отходил. Внимательно следил за каждым моим движением. Когда я о нем забывал, то сквозь звонкие голоса с моря, крики чаек и плеск маленьких волн, нет-нет, а и слышал рядом его тихое дыхание.
Я тоже однажды в детстве впервые увидел художника. И тоже заворожено глядел на его работу. Меня поразило, как на чистой плоскости холста вдруг появлялась перспектива из знакомых зданий; вырисовывались деревья, калитки, окна, заборы, столбы, трубы, антенны... Даже греющуюся на солнце кошку изобразил художник точным мазком. Писал быстро, умело На моих глазах произошло чудо: улочка, где я проживал, стала на холсте особенно красивой. Думаю, именно тогда во мне пробудилась сильная тяга к творчеству.
Меня опять окружила шумная ребятня. Мокрые, капают на меня морской водой.
- А почему у вас небо разноцветное?
- И море.
- И камни тоже.
Я на миг прекращаю писать и говорю:
- А какого цвета, по-вашему, небо?
- Небо голубое.
- А море?
- Синее, - отвечают чуть ли не хором.
- Ну, а камни? - спрашиваю я. Говорят:
- Коричневые.
- Нет, серые.
- Ты что, рыжие они!
- И мохнатые, - добавляет кто-то из ребятишек, смеясь.
- А вот я, - начал я, - вижу у горизонта небо светлее, чем повыше.
- А вот я, - начал я, - вижу у горизонта небо светлее, чем повыше. Почти даже лимонно-желтоватый цвет с разбелом. И дальше на небе вижу не только голубой цвет, но и слабо сиреневый, фиолетовый. А море? Сравните, какое оно у горизонта и возле берега. А скала!.. Столько красок, полутонов, попробуй и разберись. Даже солнечные блики в воде отражаются на скале. Кто видит солнечное кружево у основания скалы?
- Я вижу, - похвастался один из ребят.
- Я тоже.
- И я...
Я еще разъяснял им. Наконец опять принялся писать этюд. Мальчики побежали снова резвиться в воде.
А тот же паренек продолжал молча смотреть.
Взрослые тоже подходили. Пришла мамаша с маленькой дочкой. Распорядилась:
- Катенька, побудь возле дяди, а я быстренько по магазинам пройдусь, что-нибудь вкусненькое куплю.
- Я сейчас ухожу, - сказал я, зная, что такое "быстренько». Не раз бывало: спихнут на меня свое чадо надолго, понимая, что я не брошу ребенка: еще и забавляй его.
Подошел мужчина.
- Я бы тоже занялся художеством, да все дела не дают, - сообщил он мне.
- И я бы занялся делами, но, вот, живопись не позволяет, - ответил я.
Другой о своей жизни подробно рассказывал...
Мне дольше двух часов работать нельзя: солнце на небосклоне переместится и тогда изменятся тени, цвет моря... Боялся, что мальчишки опять прибегут. И прибежали:
- Ух ты!..
- Вот это да!..
- Здорово!..
Приятно слышать такое и от ничего не смыслящих в живописи юнцов, но я еще не сделал завершающие мазки.
Ребята оставили меня. Кроме молчаливого.
Ну вот и все. Я начал собираться. Паренек смотрел как я очищаю палитру, привожу в порядок кисти, складываю этюдник, зонт, раскладной стульчик...
- А вы мастер? - вдруг спросил он.
- Стараюсь им стать, - ответил я, улыбаясь. - Ты любишь рисовать?
- Не знаю, - ответил мальчик серьезно.
- Ну пока, - сказал я.
- До свидания! - улыбнулся и он.
Иду и думаю: справился ли я с этюдом? Глянул на море сверху, с улочки: вода из-за появившегося ветерка чуть потемнела от ряби, исчезла та прозрачность, которая была когда я писал. Жаль, море невозможно писать несколько дней подряд, как улицу, например, или натюрморт, портрет; оно всегда разное. Даже в течение часа может вдруг измениться.
Старичка-художника на месте не оказалось. Я дошел до своего "жигуленка", уложил художественные принадлежности и пошел к киоску утолить жажду. Издали я увидел художника. Он с трудом передвигался: сперва отнесет на несколько шагов вперед одну часть своих вещей, потом возвращается за остальной. Я пошел ему помочь.
- Добрый день! Я помогу вам, - сказал я и взял все его вещи, кроме исписанного масляными красками небольшого листа картона, который художник понес сам.
Старик охотно ухватился за мою руку у локтя. Мы не спеша шли к бывшей Даче-мастерской знаменитого художника Константина Коровина, где, как старичок объяснил, он остановился.
- Вы тоже художник? - хрипло спросил старик.
- Начинающий, - ответил я.
- Приезжий? Местный?
- Из Ялты.
Старик кивнул и сказал:
- У меня в Ялте много друзей. Некоторых уже нет. Федора Захарова знали?
- Только по картинам.
- Непревзойденный был мастер, - произнес старичок.
А Стрелов, Стремский!.. Еще Петр... - художник сделал паузу, вспоминая.
- Петр Столяренко? - догадался я.
- Он здравствует?
- Да, - ответил я весело.
- Обязательно передайте ему от меня привет, - сказал художник и назвал свою фамилию. Добавил: - Когда-то мы все вместе выезжали писать. Было время!..
Мы пошли по очень крутому мощеному спуску. Вот и Дом творчества художников. Старичок отпустил мою руку и я шел за ним. Мне больно было видеть его: худой, сгорбленный, с глубокими морщинами, с впалыми глазами... Такой ветхий и занимается творчеством.
Вошли в небольшую комнату. Сразу бросились в глаза на-писанные этюды. Они сохли на тумбочках, на подоконниках и даже на полу. В каждой работе - свет вечной жизни!
Я удивился:
- Это все ваши?
- Да. Я один тут сейчас. Хотите яблоко? - предложил художник. - Меня угощают, а жевать нечем.
- Натюрморт с яблоками напишите, - сказал я.
- Фрукты я могу писать и дома. Возьмите, - настоял старичок.
- Превосходная живопись: - произнес я восторженно. Художник отмахнулся:
- Да ну!..
Он уселся на кровать: изнемог. Я поспешил:
- Ну до свидания! Желаю вам хорошо отдохнуть здесь, в Гурзуфе.
- Да, да... - закивал старичок, устало улыбаясь. - Спасибо, что помогли.
У меня появилось ощущение будто я уже когда-то встречал этого человека. Ну да, я узнал его. Несомненно это был тот самый художник, который писал улицу моего детства!
Ушел я от него взволнованный...
Солнце уже плавило Гурзуф.
За рулем я думал о художнике. Физически он - развалина. Видно, его жизнь только и держится на одном желании творить.
Какой талант!...

Незнакомка

Обычный день. И лица на остановке обычные: усталые, озабоченные, нетерпеливые, равнодушные... Я тоже ждал автбус.
И вот появилась Она. Стройная и очень красивая.
Она стала ловить такси, но загруженные легковые машины с "шашечками" проносились мимо.
На эту незнакомую девушку смотреть - услада; удовлетворение ностальгии по прекрасному.
Уже иначе воспринял я июньский полдень. Оказывается, чудесно светило солнце, приятно моросил слепой дождик, удивительным спектром играла радуга...
Томительные минуты ожидания автобуса превратились в драгоценные секунды. Я бы и рейс пропустил, если б девушка не впорхнула в подъехавший автобус.
В переполненном автобусе я, конечно, очутился рядом с Ней и оттеснял от девушки толпу как только мог.
Я увидел, что Незнакомка вблизи еще прекраснее. Она именно та, о которой я всегда и мечтал. Все в ней меня волновало: нежные светло-голубые глаза, утонченные черты лица, шелковистые волосы, тонкая шея, слабенькие плечи...
Девушка мельком, нечаянно взглянула на меня и я окончательно понял, что влюбился в нее безумно и на всю жизнь.
Пассажиры шумели, нервничали от давки, а я слышал музыку. Симфонию! Я впервые был так по-настоящему счастлив. Очень боялся, что девушка сойдет, больше никогда не увижу, потеряю ее. И решил выйти сразу за ней, - сделать все возможное и невозможное, чтобы всегда быть с ней, потому что она моя судьоа и без нее мне уже не жить.
Она стояла склонив голову, наверное стеснялась меня, чужих взоров. А я смотрел и смотрел на нее.
Вдруг автобус резко затормозил. То ли кто-то нечаянно наступил на туфельку, то ли я неосторожно что-то сделал не так, Незнакомка подняла на меня волшебные глаза, приоткрыла чудный ротик и произнесла:
- Скотина!




Подснежники

Стемнело. Нина спешила с работы домой. После короткой оттепели снег покрылся настом и на дорожках образовался гололед. Снежная пыль неприятно липла к лицу. Жесткие от мороза сапожки ломили ноги. Зябли пальцы в рукавицах. Между темно-серыми высотными домами с освещенными окнами гулял студеный сквозняк. Даже мальчишки попрятались и нет опасения стать мишенью для их крепких снежков.
Впереди из снежной пелены выступила сутулая спина старика. Он шел опираясь на палку и ворчал на дворников, что не посыпали путь песком. Старик был в тулупе, валенках и шапке. Свободную руку он держал за пазухой у сердца. Может, ему плохо? Нина поравнялась с ним, взяла его за локоть и сказала:
- Я провожу вас.
- Вы очень любезны, сударыня, - ответил старик глухим добрым голосом, как в далеком забытом сне, будто в иной, прошлой Нининой жизни.
- Что, у вас никого нет? - осторожно спросила она.
- Не обделен... - старик прокашлялся. - Даже правнуки есть.
Нине стало больно за старого человека. Хоть бы кто-нибудь вышел ему навстречу. Хорошо помня самые скользкие места на дорожке, Нина вовремя отводила старика в сторону. Но и дед раз предостерегающе оттеснил Нину к обочине. Старик молчал. Иногда он с удивлением заглядывал в лицо Нины и она видела его седые брови, глубокие усталые глаза. У Нины сжималось сердце от жалости к престарелому человеку. Тут же окончательно решила принять родителей мужа к себе. Константин однажды попросил, но больше не напоминал и Нина почему-то не слишком думала об его одиноких стариках.
Когда добрались до подъезда, спустившиеся от скуки на холод говорливые бабки умолкли. Дед не сразу вошел в кабину лифта. Вынул из-за пазухи руку и сразу как озарилось все кругом, пахнуло весной, у Нины закружилась голова: подснежники!
Старик разделил букет на две части. Помолодев на лет пятьдесят, озорно, по-мальчишечьи, подмигнул Нине и протянул ей цветы:
- А это, милая, вам!
Нина вышла из подъезда веселая. Услышала, как хихикнули старухи:
- Одной ногой в могиле, а другой к любовнице каждый день тащится.
Нина ступала по искрящейся на свету фонарей пороше. Снежок кружил перед глазами...
В чудесном настроении Нина пришла домой.
Константин истязал пишущую машинку - писал статью. Денис сидел на горшке и водил по паркету паровозик. Только он обрадовался маме. Муж не сразу оторвался от машинки. Увидев цветы, строго спросил:
- От кого?
Нина рассмеялась!
- Я тебе сейчас расскажу такую историю... - и выпалила все о встрече со стариком.
- Ну и что? - произнес Константин равнодушно. - Мы есть хотим, - добавил он и опять стал стучать клавишами машинки.
Нина поставила подснежники в вазу с водой, подошла к Денису, подняла его - точно, с час сидел, красные следы от горшка на теле остались. Затем пошла на кухню.
- Ну и что! - повторила она с обидой.
... На нетерпеливую ласку мужа Нина не отозвалась. Почти всю ночь прожаловалась в подушку. А под утро приснились ей подснежники. Они были всюду! на туалетном столике, на подоконнике... И даже в баночках на полу.




Лесная

Дорога туда и обратно. Изо дня в день. Вдоль горной речки; осенью и по весне особенно бурной, зимой и засушливым летом тихой, почти безводной. Дикая речушка за лето густо прорастала порослью, по теплым вечерам на всю заселенную людьми округу раздавались лягушачьи звуки, днем же легкими тучками поднимались над водой комары, шуршали слюдяными крылышками стрекозы, порхали бабочки; там водились ужи и даже замечались ребятишки с удочками. В ненастье бурливая вода грязным шумным потоком сметала в море все, чем обжилась речка, но та быстро обновлялась.
Мой путь на работу радужно окрашивался одной маленькой встречей. Встречей с лесной Нимфой, жившей почти в горах, на окраине города. По утрам она спускалась в школу. Природа так щедра на природу и скупа на красивых внешностью людей. А эта девочка!..
Как увижу Нимфу, черный гнусный день сразу растворяется в ее нежных чистых глазах, тает на юном очаровательном личике рассекается хрупким, еще не развившемся телом; разгоняется ее беззаботной веселой походкой. Она как символ счастья, как рассвет. При мимолетных встречах с девочкой мне становилось просто хорошо.
С каждым годом Нимфа росла. Ее красота делалась еще прекраснее, - одухотворенней. Потом, уже старшеклассницей, стройно-вытянутая, она вдруг внимательно взглянула на меня и улыбнулась. Я более и не глядел на нее, заставляя себя смотреть вперед, куда-то вдаль. А может, наверное, в прошлое.
Если бы я был художником, то по памяти написал бы ее портрет; поэтом, сложил бы о ней стих или поэму; композитором, сочинил бы симфонию; скульптором - изваял бы из белого мрамора.
Я завидовал парню, которого она полюбит. Вот уж наивысшее счастье разделить жизнь с ней!
И такой счастливчик объявился. Она шла с ним под руку вечером по набережной. Модный, самоуверенный... Полгода спустя он шел уже с другой.
Время... Горную речку одели в бетон, осовременили. Вода в ней теперь как растянутый целлофан. И не слышно уже лягушек, не видно растительности; ни бабочек, ни стрекоз...
Я не сразу узнал лесную Нимфу. Символ счастья, рассвет. Поэма, симфония... Грустен заключительный аккорд.

Бумажник

Корабль вдавливается в темноту. За одним бортом - пропасть без единого светлого пятнышка, за другим только редкая цепочка огней на невидимом берегу разделяет море от беззвездного неба. Теплый ветерок с горьковатым привкусом дыма из трубы гоняет по палубам веселые звуки музыки.
Иван Петрович стоит на площадке, где танцуют туристы, и присматривает себе партнершу. Он слегка пьян и ему кажется, что весь мир прост и легкомыслен, и все доступно в нем, когда во внутреннем кармане пиджака лежит пухлый бумажник.
Взгляд Ивана Петровича останавливается на миловидной женщине в морской форме капитана.
"Лиза?.." - Иван Петрович резко отворачивается к ней спиной.
Осторожно оборачивается и уже не видит формы.
"Померещилось", - посмеивается над собою Иван Петрович и отправляется в буфет. Выпивает еще рюмку коньяку. Потом возвращается к площадке.
Вдруг по кораблю знакомый голос, ее, капитана, объявляет:
- Товарищи туристы! Потерявшему бумажник, просьба зайти в рулевую рубку. Повторяю!..
Иван Петрович машинально прижимает ладони к груди, прощупывает все карманы:
- Мой бумажник!.. Мои деньги!..
Волнуясь, покидает площадку, бежит по палубам, наконец берется за ручку двери рулевой рубки и трезвеет: "Лиза!.."
Он топчется на месте, не зная, что делать, как ему быть. Затем ищет безлюдное место и находит его на корме нижней палубы, где тара и бачки с мусором.
"Такие деньги!.." - садится Иван Петрович в отчаянии на ящик.
Репродуктор опять объявляет о бумажнике и Ивану Петроывичу становится совсем нехорошо.
"Ах, если б капитаном была не Лиза!.." - вздыхает он.
Наступает тишина. Гаснут окна кают. Только нежный напев дизеля, да слабые всплески воды за бортом слышит Иван Петрович. И, глядя в кромешную тьму, он повторяет с тоской:
- Если бы это была не она...