Yalta-art

Александр Шаламов. Рассказы.
Димка - Вадим

Встретил Алексей их неожиданно, прошлой осенью на ялтинской набережной. Ирина и ее тринадцатилетний сын Дима с увлечением кормили хлебом чаек на лету.
- Здравствуйте! - воскликнул Алексей обрадовано и огляделся по сторонам. - А где Сергей?
Радостное лицо Ирины мгновенно опечалилось. Дима понурил вихрастую русую голову, припрятав светлые, рассветные глаза. Ирина тихо, с удивлением сказала:
- Его же не стало в феврале. Несчастный случай...
Крикливые чайки напрасно кружили над пирсом. Алексей молчал. Ирина, притерпевшаяся к горю, заговорила о круизе по Черному морю, сожалела, что в Ялте оказалась проездом и, собственно, поэтому решила Алексею не звонить, не беспокоить. Алексей проводил Ирину с Димкой до причала, к которому белым железным бортом прилип теплоход, и пообещал:
- Я летом постараюсь устроить Диму в лагерь.
Ирина с сыном поднялись по трапу. Алексей стоял в стороне от провожающих и с палубы казался согбенным. Ирина несколько раз махнула ему, а Дима смотрел как поднимался трап и убирались концы толстых упругих канатов. Теплоход медленно и урча стал отходить от причала, вспенивая под кормой водовороты. Ирина напомнила сыну о дяде Алексее, бывшем приятеле папы, и Дима шаловливо запрыгал, размахивая руками. Когда корабль ушел в дождливый горизонт, Алексей остался наедине с нелегкой истиной: Сергея не стало. Нет Сереги...
Прошла зима. Укоротив весну, жарким солнцем распахнулось лето. На оживленный вокзал с дальних рейсов прибывали автобусы. Алексей ожидал приезда Ирины с Димкой. Наконец они появились. Дима вышел за мамой и стеснительно поздоровался с Алексеем за руку. Мальчик взволновал Алексея своей большей схожестью с отцом, чем в прошлом году - такие же как у Сергея строгие черты лица, проницательный взгляд и сдержанная улыбка. А Ирина, как всегда, стройная и красивая. В такси Алексей спросил Диму, хочется ли ему в лагерь? Но Дима упрямо уставился в стекло дверцы. Ирина полуобернулась к Алексею и сказала с улыбкой:
- Мы так благодарны тебе
Дома у Алексея Дима, как увидел книги на полках, принялся читать их корешки, склонив стриженую голову к плечу. Ирина ступила на балкон.
- Сына, красиво!.. Вся Ялта видна. А воздух!.. - сказала она восторженно.
Алексей стоял подле Ирины и, любуясь ею, подумал: "Только Сергей был достоин ее".
После ужина остаток дня провели на балконе. Алексей угадывал корабли в порту, показывал на деревья и говорил их названия, объяснял расположение улиц и зданий. Когда абрикосовый свет заходящего солнца соскользнул с острых верхушек кипарисов и, чуть задержавшись на кромке сиреневых гор, исчез, когда быстро потускнело вокруг, легли спать. Утром Ирина тормошила Диму:
- Сына, вставай. Сынуля, пора!..
Но Дима еще больше заворачивался в простынь и недовольно откликался невнятным звуком.
Автобус сновал по восточному побережью юга Крыма. Из-за частых крутых поворотов узкого шоссе Ирина беспокойно спрашивала сына: не плохо ли ему? И каждый раз Дима отрицательно мотал головой и стыдливо посматривал на девочек, тоже как и он - в пионерских галстуках. Наконец душный, раскаленный автобус остановился.
- Фух!.. Ну и дорога. Пьяная какая-то, - произнес Дима сойдя с автобуса.
Алексею давно не приходилось бывать в этих краях и он вместе со всеми зачарованно смотрел на фантастический пейзаж. От южных склонов горного массива Демерджи до самого моря простиралась живописная, не тронутая цивилизацией, глубокая впадина долины речки Сотеры. Тут уже не было кипарисов и пальм. Заросли низкорослого дуба, держидерева, грабинника и шиповника создавали густой ковер, сверху напоминавший Алексею морское дно, покрытое водорослями. Усиливая ощущение зноя, жестко трещали цикады.
В лагерь спускались по змеистой пыльной дороге. Дима нырял в растительность и появлялся далеко впереди на каком-нибудь третьем или пятом повороте, пугая маму и веселя девочек. Угомонился перед воротами лагеря. Отряхивая Димкины шорты и заправляя в них белую, местами запачканную рубашку, Ирина приговаривала:
- Грязный, мятый... Ну на кого ты теперь похож!
Дима нахмуренно задумался о своей предстоящей лагерной жизни, уготованной ему Алексеем.
Старшая пионервожатая записала Диму в первый, самый взрослый отряд. Дима от этого опять повеселел и с ребятами в корпус пошел не попрощавшись.
- Сына, хоть "до свидания" скажи! - произнесла Ирина ему в след.
Дима обернулся и быстренько махнул рукой.
- Почему: Вадик? - спросил Алексей у Ирины на обратном пути. - В путевке это имя, на медицинской справке тоже.
- Вадим, Дим... Какая разница? - сказала Ирина, переживая разлуку с сыном.
- Дима - Дмитрий, например.
- А, - отмахнулась Ирина. – Его и Сергей так называл. Пока маленький, пусть будет Димкой.
В Ялте на автовокзале Алексей сказал:
- Мне все еще не верится, что Сергей погиб.
- Ты его не хоронил, - ответила Ирина без упрека. - Его нет. Нет...
Ирина заговорила о сыне:
- Пожалуйста, не забудь навестить Диму. И напомни ему, чтоб мне писал. Я наготовила для него столько конвертов со своим адресом... Я так волнуюсь. Если что с ним случится, я не перенесу. Ты ведь знаешь, кроме Димки...
Она и в автобусе продолжала что-то говорить и чертила пальцем буквы на стекле окна, пока автобус совсем не скрылся за поворотом.
"Во всей округе самый близкий человек для Димки это я", - подумал Алексей.
Перед родительским днем всю ночь шел грозовой дождь. И утром темно-серые тучи с рокотом скатывались с гор. В ландшафте долины Сотеры на этот раз преобладал пасмурный цвет. Пыльная дорога к лагерю превратилась в грязь и хлюпала под ногами. Алексею приходилось обходить и перепрыгивать желтовато-мутные лужи. С трудом он дошел до проходной, где у ворот под деревянным грибком дежурили два пионера.
- Вы к кому? - спросил рыжий паренек.
Алексей сказал фамилию и отряд. И сам назвался, чтобы не сообщили Димке: папа пришел. Дежурный вернулся скоро, но один.
- Еще тихий час не кончился, - сообщил он.
На короткий срок выглянуло солнце, и от съежившегося моря до противоположного склона долины перекинулась радуга. Заблестели, подрагивая и переливаясь разными цветами, капельки дождя на листочках и неровно загудел трудяга шмель. Горн просигналил подъем. Появился Дима. Мальчики потеснились на скамейке. Алексей расспросил Диму, как часто он купается в море, чем заполнены дни... Дальше разговор не получился.
- Не буду больше тебя задерживать, - сказал Алексей.
Дима тоже поднялся и произнес с готовностью:
- Ага, мне сейчас в шахматы играть.
- Ты хорошо играешь? - поинтересовался Алексей.
- Он чемпион лагеря, - ответил второй мальчик, похожий на цыганенка.
Вечером по телефону позвонила Ирина. Она была словно рядом, а не в другом далеком городе.
- Когда мне за Димой приехать? - спросила.
- Я сам отвезу его.
- Сам?..
В последний день лагерной смены Алексей привез Диму к себе. Дима первым не заговаривал, на вопросы Алексея отвечал коротко. Тогда Алексей предложил сразиться в шахматы, но Дима сумрачно ответил, что ему играть неохота. Дима явно грустил. За обедом, лениво размешивая ложкой суп, приготовленный Алексеем, Дима спросил:
- А когда мама приедет?
- Домой отвезу тебя я, - сказал Алексей. Мальчик недовольно сморщил лицо, то ли от супа, то ли от услышанного.
- А когда мы поедем? - спросил.
- Послезавтра.
- А почему не сегодня?
- Билеты на поезд были только на послезавтра. Дима тяжко вздохнул:
- Значит, и завтра ничего не получится.
Пошли в лес. Крымские горы преобразили Диму. Глаза мальчика расширились и заблестели еще большим восторгом, чем тогда, когда он впервые увидел долину речки Сотеры. Алексей тоже поднял глаза на освещенную солнцем яйлу и прошелся взглядом по ее лысым склонам, будто обрубленным в отвесные скалы, на которых невероятно как росли сосны. Рельеф гор был суров, романтичен. И тишина здесь стояла величественная. От прошедших дождей воздух был прохладным и чистым. Алексей обошел с Димой горное озеро Караголь. Дима подходил к самой кромке воды и брызгал ею на любопытных лягушек. Он сложил пальцы в два ку-лачка, приложил их ко рту и заквакал. С разных мест озера отозвались лягушки. Потом пошли к водопаду Учан-Су. Дорога часто просматривалась между стволами деревьев и Алексей решил сократить путь, спускаясь наперерез и оставляя в стороне пово-роты. Дима задерживался среди деревьев: подбирал шишки, искал что-то, задирал голову к вершинам сосен и звуком копировал суетливое клацанье белок. Алексей опомнился поздно. Досокращали повороты так, что вышли на окраину города.
- Идем назад, по дороге, - сказал Алексей. - Не будем отказываться от намеченной цели. Верно?
Шли к водопаду долго.
- Ну и сократили, - сказал Дима недовольно.
Последний поворот. От него вправо ближе к скалам шла дорожка. Дима побежал вперед.
- Водокап какой-то, - произнес он разочарованно.
- Алексей тоже огорчился.
- А зачем там орел? - спросил Дима, вздернув острый подбородок.
- Для красоты, - ответил Алексей и посмотрел на темно-серую скульптуру орла с застывшим взмахом крыльев.
Дима полез на скалу. "Если что с ним случится...» - вспомнил Алексей слова Ирины. Но не мешал мальчику, а встал под ним для страховки. Взобравшись достаточно высоко, Дима глянул вниз. Дальше он не полез, но и спускаться не решался. Стоял в напряжении, чтобы не выдать себя, Дима насвистывал знакомую мелодию веселой песенки и делал вид, будто что-то рассматривает перед собой на скале. Дима снова посмотрел себе под ноги и неуверенно начал прощупывать носком сандалета спасительный выступ в скале. Нога маятником болталась над головой Алексея.
- Тебе помочь? - спросил Алексей.
Что ответил мальчик Алексей не разобрал, но ладонь для упора подставил. Дима воспользовался помощью и спустился. Алексей сказал:
- Я точно на этом же месте в детстве застрял. Спасибо туристам: спасли.
- Здесь же невысоко, - произнес Дима как ни в чем не бывало.
По дороге в город Дима спросил:
- А что вы еще помните? Ну как с водопадом.
- Алые паруса, - сказал Алексей.
- Как это?
- Читал роман Александра Грина?
- Конечно. И кино видел, - ответил хвастливо мальчик.
- Так вот, впервые прочитав "Алые паруса", я только и думал о прекрасной девушке Ассоль из Каперны, молодом капитане Грэйе и белом корабле "Секрет" с необычными парусами. Как-то я сидел вместе со своими сверстниками-мальчишками на пригорке и рассказывал им прочитанное, как вдруг на горизонте моря показались Алые паруса.
- По-настоящему? - спросил Дима, недоверчиво взглянув на Алексея.
- Да, настоящий белый корабль с алыми парусами приближался к берегу. Мы сиганули к морю и оказались в Лиссе...
- Так не бывает, - перебил категорично Дима.
Алексей шел за Димой с удрученным видом. Когда пришли домой, стемнело. После ужина Алексей лег, а Дима все еще не выключал свет, читал.
- Хорошо вам одному. Вы привыкли, правда? – услышал Алексей сквозь сон Димкин вопрос.
- То шла киносъемка, - ответил Алексей.
Дима выключил свет и сразу уснул. Но Алексею уже не спалось; долго слушал ровное дыхание мальчика.
Алексея разбудил Вадим. Прищурившись от восходящего солнца и задорно улыбаясь, он повторил звонко:
- Сыграем?..




Благовест

Проснулся Игорь Николаевич по давней привычке рано. Но вставать не спешил: пал триклятый социалистический режим? хотя все-таки было что-то, похожее на жизнь. Теперь же... На работе под "сокращение" попал. И жена с дочкой к своим родителям ушла "на совсем".
Вставать не хочется и лежать надоело. Вот и погода: то солнце, то снег с дождем, то порывистый ветер; то, вдруг, тишина - по деревьям за окном видно.
"И у меня какая-та неопределенность", - подумал Игорь Николаевич недовольно.
Вспомнил, что сегодня должен быть его день рождения. Но этот год не високосный и двадцать девятое число февраля выпадает. Так что уже начался март. Вспомнил про день рождения и взглянул на телефон - не работает, сломался. Сперва даже сетовал на жену, мол, из-за нее аппарат вышел из строя потому что слишком часто и подолгу говорила. Даже подтрунивал: телефон у них красный - цвета напряжения от болтовни.
Грустновато стало. Ни поздравления дочурки, ни вкусного, сытного завтрака.
Из комнаты, что над Игорем Николаевичем, послышался реквием Моцарта. Каждый день Игорь Николаевич слышит траурные звуки рояля; как по нем звучат.
Поднялся, глянул в окно: зимнее мокропогодье. А в кране - ни капли. Раньше досадовал, что нет горячей води, теперь вовсе никакой. Не решался бриться старой электробритвой, которая слишком больно щиплет. Обнаружил на виске седой волосок и опечалился. Побрился таки и еще больше испортил свое настроение.
- Ладно, - сказал сам себе, - не у меня одного в карманах пусто и дыры, и носки протерты, обувь промокает, зубные коронки шатаются...
Радио включил и тут же выключил: растет безработица, все дорожает; землетрясения, наводнения, войны... - всюду одни только бедствия. Телевизор тоже сразу отключил: то назойливая глупая реклама, то пошлая передача.
И чай кончился. Тот дорогой индийский чай, который должен был еще остаться, если б Игорь Николаевич прямо в магазине при продавщице проверил бы упаковку, заглянул во внутрь. Но, доверившись, дома с досадой обнаружил половину пачки непонятно какого чая, смешанного с бумагой и щепками.
- Дима, Дима, Дима!.. - это подполковник в отставке выгу-ливает свою собаку. Сперва, как военный завел щенка, Игорю Николаевичу казалось, что тот кличет: "Бима, Бим!.." Потом разобрался и удивился: да нет, - Дима! Позже еще больше удивился: собачка подросла и оказалась сучкой. Неужели если б этот бывший офицер имел кабеля, то назвал бы его каким-нибудь женским именем, как, например, соседка снизу свою кошку: Вика? Соседка недавно умерла. От болезней. Но так сложилось, будто от горя - ее тридцатилетний сын Василий в пьяном угаре во время ссоры с матерью схватил кошку за лапы и разорвал... Несколько раз при встрече с Игорем Николаевичем соседка стонала:
- Вы знаете, что мой сын сделал? Что он наделал!.. Ох!..
Жилец с противоположного дома спрашивал у Игоря Николаевича:
- Что у вас за дом? С утра до ночи: то "Дима, Дима!..", то "Вика, Вика!.."
- Дом как дом, - ответил Игорь Николаевич, зачем-то защищая своих соседей. - Ничем не страннее, чем ваш.
Теперь кошки Вики нет. И ее хозяйки нет. Дима-Дима!.. "Только бы и мне не выжить с ума". Хотя жена давно таковым его считает. Но ведь и он, особенно в последнее время, был не очень в восторге от нее.
Игорь Николаевич сложил в сумку телефонный аппарат чтобы отнести в ремонт. Еще проблема: как одеться? С одной стороны - погода и настроение так себе, а с другой - все-таки вроде день рождения. Когда же надел все самое лучшее, "выходное", оказалось, что уже старье. Вообще все, что нажито, было приобретено лет десять-пятнадцать назад; как женился. Помнится и родители помогли. Да, конечно, Игорь Николаевич многое хотел: дом должен был быть непременно наполнен множеством книг, картин, цветов и ребятишек... Застопорилось все скоро и начался спад. И вот один. Как эта ива у окна. Впрочем, не из плакучих - ветла.
Раньше место это было окраиной города. Как выстроился микрорайон, так ветла стала чахнуть. Или корни повредили коммуникациями, или асфальтом слишком залили. Но дерево, почти сухое, весной и летом еще зеленеет.
Одеваясь в прихожей, Игорь Николаевич вдруг услышал шум с туалета, плеск - как вода пошла. Обрадовался: наконец-то! Но проверил кран - сухо. Глянул в унитаз и увидел барахтающуюся крысу. И как она только попала туда? Игорь Николаевич последней водой из ведра смыл крысу; она, кувыркнувшись в водовороте, исчезла со своим длинным, тонким, мерзким хвостом. Хорошо, что не при дочурке, подумал Игорь Николаевич. Верно - кошмарные времена.
Игорь Николаевич посмотрел из кухни на соседний дом: сидит старушка у окна. В очках, в косыночке. И днем, и ночью дежурит. На сову похожа. «Эх, скорее бы и мне так. Уже ничего не надо тебе. Сиди и жди, жди…»
Ну и пошел. Из квартиры, где недавно еще бегала звонкая дочурка и сновала хлопотливая жена. Как скучно без них!
Со зловонного, грязного, исписанного матерщиной подъезд вышел на холодный сырой воздух. Даже хорошо стало. А потом увидел долговязого знакомого должника. Каждый раз алкоголик шаркается перед Игорем Николаевичем, извиняясь и твердо обещая вернуть долг. Дошло до того, что сам Игорь Николаевич обходит бедолагу, прячется от него при встрече.
"Самое лучшее, это отдать мне ему, вроде я занимал", - даже как-то решил Игорь Николаевич, да все в нужную минуту лишних денег не оказывалось при себе. Вот и теперь нет. Но худосочный порывается опять занять. Игорь Николаевич ускорил шаг, будто очень спешит.
Ежатся прохожие, осторожничают, чтобы не поскользнуться на примерзших лужицах. Вот и юноша приплясывает на тротуаре, продавая пошлые газеты и журналы. Часто Игорь Николаевич встречал по пути на работу этого аккуратного, опрятного школьника. Досадно. И старушечки дожили: терпят, томятся, когда кто купит у них пачку сигарет, бутылку пива или водки. А вот и совсем нищие: калеки и спившиеся; мимо таких проходить - дыхание затаивать от запаха мочи и сивушного смрада. Угар и от машин до одурения. Грохочут "Запорожцы", тоже мятые, неуклюжие, дерганные, подслеповатые и больные, как и владельцы их - инвалиды-пенсионеры. Шустрят "Жигули" и "Москвичи". Нетерпеливо сигналят иномарки, - все эти "Мерседесы", "БМВ" "Вольво", "Форды"... - хозяева их самодовольные, чванливые, высокомерные, неуступающие, наглые, готовые чуть что выскочить из машины и помять тебе бока железными прутьями (и такое однажды увидел Игорь Николаевич). "И откуда появились эти монстры? – недоумевал он. – Вроде в советское время все мы жили одинаково».
Замерла на несколько лет какая-та стройка. Выгоревший на солнце зеленовато-голубой дощатый забор весь обклеен объявлениями: продаю, покупаю, меняю; исцеляю, гадаю, обучаю; приглашения различных сект... Сколько появилось учений, философий, религий! Как много новых, неожиданных книг стали предлагать; какие товары!.. - и ни монетки в кармане для покупки.
В подтверждение неважного финансового состояния Игоря Николаевича опять загромыхало в протертых подошвах обуви: камешки попали во внутрь и стучат как в спичечном коробке.
Выйдя к морю, Игорь Николаевич пошел по малолюдной набережной, где дул студеный ветер, кричали суматошные чайки и пенились невысокие темно-синие волны. Не захотелось останавливаться и разговаривать на сквозняке со знакомым Иваном Петровичем, который неторопливо катил в инвалидной коляске.
"В такой колотун... - посочувствовал Игорь Николаевич и подумал» - Это от одиночества".
Только этот одинокий инвалид поразил Игоря Николаевича в один из летних дней позапрошлого года своим оптимизмом. Уже тогда Игорь Николаевич начал жаловаться на жизнь. Петрович терпеливо выслушал и покатил дальше, посмеиваясь над мизерными причинами для уныния и растворяясь в цветах парка и в радуге орошаемого фонтанчика.
Перед самой мастерской по ремонту телефонных аппаратов Игорь Николаевич чуть было не попал под колеса автомобиля. Выругался: "Вот, черт, включает поворот направо, а сворачивает налево, - на меня". И подумал, что у нас всех не просто все шиворот-навыворот, а - выворот-нашиворот; мы удивляемся, негодуем когда что-то выходит плохо, а надо бы удивляться когда что-нибудь получается хоть малость похожее на "как надо".
"Ну конечно же телефон не починят, во всяком случае тут же, при мне. Проволынят неделю-две, а то и месяц", - вошел Игорь Николаевич в мастерскую.
Из посетителей больше никого не было. Телефон принял пожилой седовласый мастер в белом халате. Он вмиг обнажил внутренности, сняв верхний корпус аппарата, что-то внутри бегло просмотрел и сказал:
- Погуляйте минут двадцать, раньше никак нельзя.
Игорь Николаевич давно не улыбался.
Зато погулял. Наткнулся на букет искусственных цветов в банке, в одном из старых проулков: опять или убийство, или - сердце. А в другом переулке пришлось услышать семейную перебранку, доносившуюся со двора, с одной из веранд, увитой необрезанным виноградником. Темные жалкие гроздья удручали впечатление: виноград не успел созреть, увялился, как и плоды инжира, от прошлогодней засухи, от долгого отсутсвия воды.
Есть ли где по-настоящему благополучная, счастливая семья? Или же хотя бы один человек? - подумал Игорь Николаевич. - И как поступать всегда единственно правильно?.."
Ну вот и хорошо. Телефон приведется в порядок; что-то же должно быть как надо. По крайней мере, одна проблема решится думал Игорь Николаевич, приближаясь к мастерской.
Холодно, а мастер лишь в халатике уже перед порогом Игоря Николаевича дожидается. Только видом весь очень несчастный, как пришибленный, - молча пропустил Игоря Николаевича в помещение мастерской и тут начал городить такое, что Игорь Николаевич даже не находил как ему отвечать. Мастер сперва глотал воздух, выпучивал глаза, жестикулировал и, наконец, прояснил:
- Сделал я ваш телефон, вот тут, где вы сейчас стоите, на прилавке и поставил. Пришел молодой человек, показал мне свой аппарат, я ему сказал, что невозможно уже починить, так он, мерзавец, ваш телефон - хвать! - и убежал. Сколько живу и работаю, такое не случалось со мной. Надо же!..
То ли халат разбеливал лицо, то ли потолок и стены бросали рефлекс, мастер выглядел таким мертвенно-бледным, что Игорь Николаевич испугался: вдруг у того сердце не выдержит.
- Не стоит так переживать, - стал успокаивать Игорь Николаевич.
У честного мастера и лишних деталей, ничего не нашлось, чтобы собрать для Игоря Николаевича аппарат. Да Игорь Николаевич и сам отмахнулся: не надо, обойдусь пока. Не телефона было жалко уже Игорю Николаевичу, а этого седенького мастера и, почему-то, отчаянного парня.
Покидая мастерскую, Игорь Николаевич сокрушался: какая промозглость! Какая неинтересная, гадкая жизнь! "Кто-то будет пользоваться моим телефоном - пусть. Кто-то ест за меня мое мясо и колбасу - на здоровье! Но кто, зачем крадет мою жизнь?..»
Игорь Николаевич оказался на узком тротуаре дороги, по которой растекалась, выбиваясь из канализационного люка, жидкая вонь. Увидел мчавшуюся навстречу "Мицубиси"... По колено ноги оказались насквозь леденяще мокрыми. На глазах Игоря Николаевича, как на сильном ветру, проступили слезы.
Напиться!.. Хоть раз: вдрызг. И лежать в какой-нибудь канаве до полного окоченения.
Ах, веселое детство, сентиментальная юность; мечты, надежды!.. Школа, пионерские лагеря, институт, любимая работа...
Вот и чайки зря кружат над набережной. Раньше всякий подкармливал их, подбрасывая кусочки хлеба.
Печальный, блуждающий взгляд Игоря Николаевича в ужасе зацепился за пустую инвалидную коляску, стоявшую на самом конце длинного, выступающего в море, железобетонного причала. И ни души. Игорь Николаевич ринулся к причалу, уже издали осматривая пенистую воду. Обезумев от воображаемой картины, Игорь Николаевич носился вокруг коляски, вглядываясь в холодное, зловещее море то с одной, то с другой стороны причала и не слышал окрики с берега, пока не подбежала девушка в утепленном джинсовом костюме и не указала на небольшую киносъемочную группу в другой части набережной.
- Петрович, а я подумал!.. - через пару минут, переводя дух, отходил Игорь Николаевич, трогая, теребя за рукав и плечи, словно удостоверяясь, сидящего на скамейке Ивана Петровича и не обращая внимания на смеющихся над ним, Игорем Николаев киносъемщиков. И как в позапрошлом году Петрович иронично, с веселинкой в глазах, опять указывал на ничтожную, безосновательную тревогу Игоря Николаевича.
Успокоившись, Игорь Николаевич пошел домой. Он сильно продрог из-за мокрых, облитых машиной ног и боялся простудиться. И голова разболелась. Хотелось немедленно прилечь, зарыться в тепло или совсем раствориться, исчезнуть навсегда.
Игорь Николаевич пытался сосредоточиться мыслями на судьбе, на причинах разрушающейся жизни, но ему что-то мешало ясно понять все происходящее; не давало нечто в нем самом закостенелое.
На чем держится жизнь того же Петровича? - недоумевал он. "А моя?" - Игорь Николаевич позавидовал даже тем, кого уже нет.
И содрогнулся от колокольного звона. Игорь Николаевич увидел перед собой прекрасный, величественный храм, которого раньше обычно не замечал. Благовест созывал верующих к Богослужению. Церковный колокольный звон был таким жарким, солнечным, светлым, чистым и достаточно долгим, что Игорь Николаевич более чем сразу согрелся. Дивная сила колокола глубоко проникла в утомившееся сердце, пробудила от духовного усыпления душу. Игорь Николаевич подумал, что в этот миг, в данную секунду происходит в мире все, что только может совершаться на земле: рождение и уход, смех и плач, спасение и убийство, грабеж и подаяние, созидание и разрушение... - все вмещает в себе мир в одном лишь миге. Все, все, все!.. И вот, все неприятности, болезни, катастрофы, всякое горе, может, и от него исходят, Игоря Николаевича; он тоже во всем виновник?
Колокол будто торжественно, спасительно призывал каждого к покаянию и к праведной жизни.
Уже набухают почки. Весна...




Ангел

Настенька приобрела в церкви охранный поясок. Прочитала написанный на нем псалом: «Живый в помощи Вышняго...», который читается Обычно во время бедствия и при нападении врагов, и молитву Честному Кресту: «Да воскреснет Бог...» Аккуратно скрутила пояс, положила в кармашек сарафана: дома повяжет на себя под платьицем - не видно будет.
Папа, когда выпьет, даже маму бьет; он сущий дьявол, в него точно вселяется бес. Но папа иногда бывает хороший, добрый и ласковый, - девочка неумело, робко перекрестилась и поставила зажженную от другой свечи свою свечку за здоровье отца. Свечка не сразу поставилась ровно, сообразила девчушка, когда увидела, как другие делают: оплавила нижний конец и вставила размягченным воском в металлическую лунку подсвечника. И доверилаь Тому справедливому, всепонимающему, который незримо присутствует не только в храме, а и вообще, потому что по-другому не может уже быть, ведь как же тогда иначе?
В тот же день Настя неслась на самокате по асфальтированной дороге. Девочка каталась подальше от дома, где с двух сторон шоссе простирались пшеничные поля, где не мешали утки и гуси, не преследовал с лаем веселый пес Шарик, где, наконец, можно было остановиться и поглядеть на дальний горизонт с начинающимся дымчато-зеленым лесом, на облака, небо. А сразу за обочиной дороги, перед самым полем, нарвать букет маков и ромашек или сплести веночек.
На окраине поселка она любила смотреть, как заходит солнце. Любой закат был неповторим, и всякий раз девочка переполнялась восторгом, которым не могла поделиться - такое надо видеть только каждому самому. Когда наблюдала торжественные закаты, острее чувствовала непонятный окружающий мир. '
Однажды в лучах заходящего солнца увидела воздушный город. На розовом небе золотистые контуры облаков дали воображению девочки различить дивные дворцы... И в тишине услышала не то музыку, не то ангельский хор.Конечно же, тот небесный город был, наверное, - рай.
Иногда закаты - пожары. Облака на ветру, что дым; у земли красно-серые, выше, к зениту, черные, словно копоть. Как вся земля горит, весь мир. И тогда так тревожно становится, что хочется плакать.
Но как грустно, когда солнышко спрятано тучами.
Даже, было, увидела разноцветные облака. Акварелью написала на бумаге, что видела, но кому ни показывала, говорили: «Такие не бывают» или смеялись:
- Зеленые облака, желтые, синие!..
Мама сказала: «Церкви разрушили, позакрывали, потому так и живем». Хорошо, хоть небольшую церквушку недавно все-таки открыли. Там так необычно, много икон; святые и ангелы на стенах расписаны, разные орнаменты... Священник и мальчики-прислужники в блистающих одеждах. Хор поет - нигде такое не слышала. И запах стоит особенный: от свечек, лампад и ладана - церковный. Надо и маму как-нибудь туда повести.
Если б еще и папу...
Очень давно, когда совсем маленькой была, с мамой и папой ездили в город. Катались на карусели, ходили в зоопарк, ели мороженое и покупали резиновые шарики. Никто не надувал таких огромных шаров, как папа.
Засыпая одним вечером, девочка представляла, как бы у них все было хорошо, если бы папа не пил. И уснула, всхлипывая.
Уже возвращалась на самокате домой, как услышала рев грузовика позади себя, потом и сигнал. Резко повернула в сторону и упала посреди дороги.
Никакого грохота, тихо-тихо... Так легко, хорошо стало, словно в облаках оказалась. А когда пришла в себя, будто снова опустилась на землю. Лежа приподняла голову и увидела возносящегося Ангела с крыльями; весь светло-белый, очень красивый. И машины уже не было, - рассказала дома маме, стирающей на веранде.
Мыльная вода ленилась, пузырилась, переливаясь радужными красками. Девочка могла долго смотреть, как мама работает. Все у мамы так ладно получается; то ли готовит на кухне еду, то ли гладит белье или пол моет - всегда притягивает, завораживает внимание Насти. Но мама быстро устает, даже как будто стареть начала: морщинки появились, и первый седой волосок сама Наста выдернула у мамы над виском.
Выслушав дочку, мама улыбнулась:
- Тебе показалось все. Как в церковь сходила, так ангелы стали мерещиться. Вот фантазерка... - и еще тише, как сама с собою разговаривает, добавила: "Я тоже в фантазиях жила. Думала: как люди жить будем...
И выпивал-то Борис раньше только по праздникам. Не курил, не ругался так скверно. Словно ангелом был. Даже как приснилось: вежливый мальчик подвозил на велосипеде к дому, и чуть не упали; оказывается, Борис муравья на дорожке заметил или жучка...
У Насти была неизменная прическа: две косички с бантиками и челка. Мама иногда уставится на почти открытый, - с проборчиком, затылочек дочки, на тонкую шею и вздохнет: так жалко станат кроху.
- Мамочка, как бы я хотела, чтобы папа крылышки имел. Хотя бы маленькие-премаленькие.
- Как у тебя?
Настя рассмеялась.
- У меня нет никаких, крыльев. - Потрогала свои остренькие худые лопатки и опять сказала: - Никаких.
- Он и так летает, как напивается. Помнишь, как в открытый люк полетел? И хоть бы что, ни царапины. На трезвую все б кости переломал. Хотя, когда трезвый, разве провалишься? А грязный пришел!..
В поселке, где проживала Настя, долго не было дождя. Бывает, окружит тяжелыми темными тучами, просверкает молниями, прогремит, а дождя - ни капли. Как подразнит. Уже и картошка цветет, завязывается - требует полива... Вся живность жаждет; домашняя птица с приоткрытыми клювами жару переносит, скот в тени деревьев прячется. От зноя вялость, лень людей морит, трава желтеет, иссыхая до самого корня, а воздух горячий, за ночь не охлаждается, и когда даже ветерка не наблюдается, то, кажется, и самого воздуха нет: одно только солнце, сухость, жар. Земля трескается - серая, пыльная мозаика. Асфальт чернеет расплавленной смолой и как плывет, как испаряется шоссе, колебля воздух прозрачной слюдой, если внимательно посмотреть на дорогу.
В один из таких засушливых дней проходил мимо калитки девочки некий человек. Настенька полола грядки. Незнакомец остановился, попросил воды. Высокий, стройный - не осунувшийся, как папа, и голос не хриплый, прокуренный и пропитый, а чистый, спокойный, добрый-предобрый. Настя охотно, почти вприпрыжку, стараясь не расплескать, принесла ему драгоценную воду.
- Вот, дождя нет, - пожаловалась Настя: - Все нет и нет.
- А ты проси, - ответил незнакомец.
- Кого просить?
Утоливший жажду отдал Насте кружку, поблагодарил и указал глазами вверх: - Проси, а то все позабыли...
Настя вбежала на кухню.
- Мама, представляешь, он мне сказал, чтобы я... - и вспомнила: - Это же Ангел, который спас меня!
- Да успокойся ты!..
Настя кинулась за калитку, но и там, на длинной дорожке, где еще должен был быть незнакомец, никого не увидела.
- Это был он - сказал себе Настя. Глянула на небо, на единственное белое облачко, «Мой Ангел», - подумала. И прежде чем вернутся, произнесла:
- Я не знаю как... А можешь ты сам попросить дождика? Хотя бы чуть-чуть...
Никто в поселке серьезно не верил Насте. Но как опять воцаряется пекло, начинает изнурять засуха; когда совсем изнемогут люди, почемуто обращаются к девочке: «Настенька, попроси!..»




Забег

- Знаешь, что-то у меня все получается не так. За что ни возьмусь, что ни задумаю, никогда не выходит как надо. Вот и вся моя жизнь ну никак не сложилась, - жаловался мне мой давнишний приятель Олег. - Прямо, ну не знаю как, - говорил он сокрушенно. - Хоть в петлю лезь. Я даже и правда, стыдно сказать, помышлял однажды о самоубийстве. Словно рок какой-то всю жизнь преследует меня. Ну постоянно ни в чем не везет . . .
Мы сидели в легкой тени под благоухающей цветущей линкоранской акацией на скамейке Набережной. Перед нами простиралось спокойное лазурное море с размытым горизонтом, незаметно переходящее в бирюзовое безоблачное небо. Мимо нас прохаживалась отдыхающая публика; некоторые кормили чаек, подбрасывая как можно выше кусочки хлеба.
- Ни в чем, - задумчиво повторил Олег.
При нашей индивидуальности каждого, насколько все-таки мы похожи друг на друга. Удивительно, но те же мысли, то же настроение где-то в глубине присутствовали и во мне. В общем, то же самое и я мог бы ему сказать. Но меня встревожило то, с каким чувством он высказывал свою боль. Я вспомнил один случай, эпизодик из моей юности.
Я учился в восьмилетней школе. С занятиями по физкультур у нас было не очень благополучно: преподаватели часто менялись да и они почему-то вместо урока физкультуры проводили время с нами каждый по своему - один любил рассказывать всякие истории из прочитанных книг, другой кроме шахмат ничего не признавал, третий предпочитал игру в городки... так чти ни прыжки в длину и высоту, ни бег, ни брусья, ни турник, ни баскетбол и волейбол, и так далее - ничего не было. По окончании восьмого класса я перешел в школу с десятилетним образованием, то есть, девятый и десятый класс я должен был заканчивать в другой школе. В первых числах сентября каждый год проводились спортивные состязания между старшеклассниками разных школ города. А так как наш класс был новый-сборный, а у меня самые длинные ноги, то классная руководительница обратилась ко мне с просьбой защитить честь класса и всей школы в забеге на стадионе. Конечно, я согласился: представлялась великолеп-ная возможность заиметь авторитет новых, малознакомых еще одноклассников, да и всей школы; и, может быть, школ всего города! К тому же, мне очень нравилась одна одноклассница...
И вот, я на беговой дорожке. Сейчас будет дан старт. Пока команды нет, разминаюсь: бег на месте, приседания, наклоны туловища влево, вправо, вперед, назад; круговые вращения... Рядом ребята из других школ тоже готовятся к забегу. И все болельщики с трибун смотрят на нас. Ну и на меня тоже. Здорово! Слышу свою фамилию из репродуктора. Приятно. Разминаясь, ищу глазами одноклассницу: где же она сидит? Скамеек так много и все плотно заняты школьниками, их родителями и учителями.
Потом раздается команда: "На старт!" Затем: "Внимание!..»
Сразу после выстрела стартового пистолета мы побежали вперед под громкие крики болельщиков. Но что это? Ребята рванули так...
Я и не знал, что пятнадцать лет своей жизни пребывал в самообмане. Изо всех сил я переставлял ноги, продолжая как-то бежать. И - о ужас! - слышал смех с трибун и свист. Впереди себя я уже никого не видел, все давно финишировали. Но я не сходил с дорожки, все продолжал и продолжал бежать. Вернее, если со стороны смотреть, то - жалко ковылять. Слы-шал я что-то про второе дыхание: будто приходит оно когда уже нет сил, но оно во мне почему-то не появлялось. А сил уже вообще никаких не было. Теперь у меня была задача хоть как-то добраться до финиша. А стадион все гудел и свистел. И вот уже почти перед самым финишем отяжелевшие ноги мои перестали меня слушаться и вдруг заплелись сами себе и я упал. Конечно, я поднялся. И добежал. Но лучше бы я свалился вначале забега, тогда все б выглядело чуть иначе. Мне было так стыдно, так стыдно...
Классная руководительница стала меня успокаивать: "- Главное не победа, а участие..." Банальное утешение. Но удивительное дело, эти простые слова с годами приобретали очень содержательный, спасительный смысл. Вот я и Олегу сказал:
- В конце концов, главное - это то, что мы есть, что мы живем. Разве это уже не счастье?
Олег прищурено смотрел куда-то в даль. День был солнечным.




Ливадия

За высокими окнами бывшего царского белого дворца осенний ветер нервно трепал вечнозеленые деревья и кусты. Шел противный дождь — нельзя было гулять.
Между порывами ветра слышался грозный гул прибоя. Полдень был словно вечер.
Зажженные люстры источали мягкий желтоватый свет. На гладком, тускло блестевшем паркете, в одном из множества залов лежала растянутая длинная красная ситцевая ткань, по которой мой отец очень старательно выводил кистью и белой гуашью не очень понятные мне по смыслу слова: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!» Было то ли межсезонье, то ли какой-то затянувшийся ремонт, но только некоторое время здесь не было никого.
Набегавшись по дворцу, я прильнул к окну.
— И королевич тут был, — сказал я. — А теперь мы.
— Какой королевич? — не понял отец.
— Царский сын. Ты ведь говорил, — ответил я.
— Да-да... — вспомнил отец, на мгновенье оторвавшись от писанины. И, приподняв голову, добавил: — Потом их всех расстреляли.
Я вздрогнул.
— И принца? — ужаснулся я.
— Всю семью, — ответил отец спокойно.
— А кто их убил? Плохие дяди?
— Ну почему же плохие? — в голосе отца сквозило легкое сожаление, примешанное с укором за мою такую глупую оценку, за мое непонимание очевидного, простого.
— Революцию, сынок, делали лучшие люди!
— А царевич был плохой?
— Он был таким же, как ты. Как все мальчики.
— Тогда зачем его убили? Почему взрослые не захотели, чтоб он жил?
— Сынок, не отвлекай меня. А то букву пропущу, — попросил отец.
Я вдруг увидел в окне большие круглые глаза, печальное лицо сверстника и отшатнулся.
Но это было просто мое отражение. Начал водить пальцем по прохладному потному стеклу, и оно тоскливо заныло.
— Прекрати! Не трогай стекло, — сказал строго отец. — Еще треснет — не расплатимся.
— Зачем люди живут и умирают? — произнес я с горьким чувством отчаяния. — Зачем человек родится, если его могут убить?
— Человек живет, чтобы оставить после себя полезный след, — ответил бодро отец.
— Как ты? — спросил я.
— Может быть, и как я. Вырастешь — все поймешь.
— И почему царя убили?
— Конечно.
— И королевича?
— Прошу тебя: не мешай.
— А я знаю, почему убили царя, — начал догадываться я. — Он был очень злой. И он верил в Бога. А ведь Бога нет. Правда, папа?
— Правда.
— Папа, а ты мог бы убить царя? Ты же стрелял на войне в фрицев. Помнишь, ты рассказывал?
— Царя? — отец чуть задумался и ответил: — Если бы приказали, то да.
— Значит, ты тоже лучший, — заключил я.
Отец не ответил.
— И царевича? — вдруг спросил я.
— Царе-е-евича, — повторил медленно отец. — Царевича, пожалуй, нет; не смог бы. Все-таки ребенок.
— Если бы и приказали?
— Ну, пристал! Я же просил... Иди, сынок, погуляй.
Ветер гудел и гудел неровно. Слышно было, как скрипели деревья, как шумно, нескончаемо лилась по водосточным трубам вода, как дрожали, дребезжа, где-то оконные стекла, и иногда резко хлопала дверь. И думалось: вот-вот качнутся стены — будто некая враждебная сила намеревалась сокрушить все вокруг, особенно ненавистные ей покой и красоту комнат, коридоров, лестничных пролётов, но злость ее только лишь эхом отзывалась по всему дворцу.
Пока отец расписывал словами кровавую ткань, я грустно бродил по безлюдным, полупустым, просторным залам Ливадийского дворца и думал, что царский сын тоже ступал по тому же паркету, по какому хожу и я; видел те же прекрасные потолки, двери, панели; поднимался по тем же великолепным лестницам, касался руками тех же перил... И, конечно же, наблюдал из окна те же горы, море...
Его расстреляли.
«Ну почему? — недоумевал я с болью, с глубоким страданием. — Зачем?..»
Мне даже иногда казалось, что Цесаревич — это я.




Дед мороз, или с Рождеством!

Зима. Выпал пушистый снег. Кругом стало белым-бело... Наш домик стоит за окраиной города, ближе к горам, на опушке леса. От плотно обступивших деревьев кажется, что мы живем в дремучем лесу.
Вечереет. Сынишка Ярослав смотрит в окно. Напротив дома растет наряженная игрушками елка. Я включил настольную лампу.
- О!.. На дворе сразу стало темнее. Папа, почему так? А выключи свет опять, - попросил малыш.
Выключил.
- Светлее!.. Теперь зажги.
Включил.
- Снова выключи.
- Ну да, буду я сейчас с тобой играться: включи-выключи,- произнес я не слишком строго.
Но сынишка спросил:
- А мама скоро приедет?
- После Рождества.
- Значит, мне и подарка никакого не будет? - грустно сказал Ярослав.
- Подарки Дед Мороз под елку приносит, - ответил я. Тихо стало. Я лучше сосредоточился за письменным столом.
- Красивая у нас ёлочка получилась. Жаль, мама не видит,- опять услышал печальный голос сына.
Он не знает, что я еще про-еду на елку гирлянду из маленьких электрических лампочек. Готовлю сюрприз.
- Папа, а Дед Мороз, правда, есть?
- Конечно, - сказал я.
- Правда-правда?
- Да, сынок.
- Настоящий?
- Самый, что ни на есть, настоящий.
-Ты его когда-нибудь видел?
- А как же, - ответил я. Впервые я увидел Деда Мороза еще в детском саду. Но Дедом Морозом была заведующая садиком, а снегурочкой наша толстая воспитательница, и мне тогда, помню, стало очень обидно за такой явный обман.
Теперь я разыгрываю сына.
- Тогда почему он ко мне ни разу не пришел? - спросил Ярослав.
- Ты же не просил Деда Мороза придти, - ответил я.
- А как его просить, когда я Деда Мороза нигде не вижу?
- Письмо напиши.
- И Дед Мороз придет?
- Обязательно.
Ко всей прочей суете у меня появилась еще одна обязанность: заказать сыну Деда Мороза, что я и сделал на следующий же день.
Мы готовились к встрече важного гостя. Убрали в доме, выучили стишок...
Вот и Новый год. И праздник Рождества. К восторгу сына на макушке елки засветилась Вифлеемская звезда. И вся елочка замигала разноцветными огоньками, нежно раскрашивая снег вокруг себя.
Наступил день Деда Мороза.
Наказал я сыну не открывать дверь никому, кроме...
- Деда Мороза? - понял малыш. - А почему ты его со мной не подождешь?
- У меня дела. И неизвестно еще, в какой день он точно придет.
- А ты к маме? - спросил Ярослав.
- К маме потом вместе поедем.
Я уехал за Дедом Морозом. Но Дед Мороз оказался под хмельком.
- Моему сыну такой не нужен! - сказал я.
- Ладно, так и быть, я собой заменю, - согласилась женщина, принимавшая заказы. - У нас все равно второй костюм Деда Мороза висит без дела в шкафу.
- Нет уж! - я отказался. Собрался уйти, но мне стало жалко сына.
- Так другой костюм, говорите, свободен? - спросил я. Договорился. Сам оделся Дедом Морозом, слегка загримировался. Дамочка восторженно всплеснула руками.
- Возьмите меня Снегурочкой!
- Снегурочка у нас своя будет, - ответил я.
Главное, что мне надо было сделать, это незаметно подъехать к дому, не очень близко, оставить машину на придорожной полянке и потом пешком, через лес, явиться к сыну.
Входная дверь была распахнута. На крыльце стоял Ярослав - все-таки высмотрел меня в окно! Он изумленно глядел на Деда Мороза, одетого в ярко-красную шубу, с пышной белой бородой, в красивой теплой шапке, мелькающего между деревьями и приближающегося к нему. Представляю, как забилось его сердечко: сам Дед Мороз!.. Вот и сказка наяву - явление Деда Мороза Ярославу.
Я прошелся вокруг елки, громко восхищаясь:
-Хороша!.. Эх, красива!.. Малыш молчал, завороженный. Когда я подошел к нему, сын пробуравил меня острым испытующим взглядом. Я заволновался: все, пропал, узнает он меня.
- Это здесь живет мальчик Ярослав? - спросил я, стараясь как можно сильнее изменить голос.
- Да, это я! - ответил Ярослав бодро.
- А я Дед Мороз. Ты написал мне письмо - и вот я пришел. Ну, здравствуй! - я оставил у двери посох и протянул малышу руку.
Серьезные глаза Ярослава повеселели. Появилась и не сходила улыбка. Малыш взялся за мою рукавицу, доверчиво повел меня к себе в дом.
Мне, как Деду Морозу, понравился порядок, который мы навели в доме к моему приходу. Видела бы Дорогая! Я гордился сейчас ее сыном и ее мужем, то есть собой. И обстановка в доме простая, уютная. Видно, что хозяин со вкусом; ну и хозяйка, конечно, тоже.
- Елку возле дома ты сам наряжал? - спросил я.
- Сам, - ответил Ярослав.
- И никто не помогал?
-Нет.
- А папа?
-Так, чуть-чуть.
«Ничего ж себе!» - возмутился я не вслух и спросил:
- Так что ты мне расскажешь? Какую песенку споешь? Ярослав сразу принялся за стих. Он запнулся. И молчит, вертит голову, вращает глазами - нужные слова ищет. Он на меня так виновато, жалобно посмотрел, что я не выдержал, подсказал.
- Молодец! - похвалил я, когда малыш закончил. - А теперь вместе споем «В лесу родилась елочка...».
Эх, видела и слышала бы Любимая, как мы поем!..
- Вот тебе подарки, - сказал я, доставая из мешка большую коробку.
- Это компьютер? - спросил Ярослав.
«Надо же, компьютерный вирус и моего сынишку заразил», - удивился я.
- Это игра в футбол! Там фигурки футболистов, шарик вместо мяча, рычажки... И вот еще тебе шахматы. Будешь с мамой играть.
- Она в больнице.
- Ну, когда придет. Папа у тебя ведь все время занят. У него серьезные дела. Малыш чуть усмехнулся.
«Ничего ж себе!» - подумал я и сказал:
- Когда подрастешь, тогда поймешь.
- Папа тоже так говорит.
- Вот, видишь...
После короткой паузы я решился: - Хорошо, сыграем в футбол.
Ярослав подпрыгнул от радости. Такого позора я не ожидал: он все время выигрывал. Конечно, я был в рукавицах и еще старался ничем не выдать, что я его отец. Но все равно Дед Мороз не должен проигрывать. Все-таки Дед Мороз! Все, запарился в шубе и шапке. Взглянул на часы и вспомнил, вставая:
- Меня же другие дети ждут!
- А в шахматы?
- Долго обучать тебя надо, - сказал я.
- Ну, Дедушка Мороз, пожалуйста...
Я был неумолим. Протянул малышу руку:
- До свидания!
Ярослав взялся за рукавицу и не хотел отпускать.
- Пока!.. И на двор не выходи: простудишься.
Взял посох, еще раз прошелся вокруг елки, охая и ахая восторженно, и удалился в лесную глушь, зная, что Ярослав смотрит на меня до последнего.
Я переоделся и подъехал к дому. Сын выскочил навстречу, спешил что-то важное сообщить.
- Иди в дом! - крикнул я. - Поставлю машину в гараж, тог-да все и расскажешь.
Как только я переступил порог дома, сынок закрутился:
- Папа, папа, сыграем?
- Во что? - спросил я недоуменно.
- В футбол, в шахматы. Дед Мороз подарил.
- Дед Мороз? Так он у нас был? - я сел в кресло, пораженный известием.
- Ну да!.. - рассмеялся сын.
- А стихотворение ты ему рассказал?
- Конечно.
- И не сбился?
- Нет.
- Правда-правда?
- Самая, что ни на есть, правда-правда.
«Это уже слишком, - подумал я. - Каким воспитала его мать? А может, даже хорошо я его воспитал? Находчивый, не пропадет... Никак не могу понять, насколько сын хитрее и умнее, чем я думаю о нем».
- Так сыграем? - спросил Ярослав.
- Потом. Сейчас к маме поедем, - ответил я.
- Ура!.. - обрадовался сын. Он, как и я, очень соскучился по нашей самой-самой Дорогой.
- Па, а давай и маму Дед Мороз поздравит, - предложил сынок неожиданно.
- Как это?
- Как меня.
- Ну, па!.. - пристал Ярослав. Обхватил мою шею ручонками и лобиком, как баранчик, уперся о мой лоб. Смотрит мне в глаза, курносым носиком шмыгает да еще леденец сосет, дышит на меня ароматом - сладенький ты мой хитрец. Ох, и озорные у него все-таки глаза, хоть и мамины!
- Ты просишь меня? - я был удивлен.
- Ну конечно. У тебя отлично все получилось. Ты Дед Мороз настоящий.
Я расстроился. Так старался...
- И когда ты узнал, что Дед Мороз - это я? - спросил я хмуро.
- Сразу.
- Какой же тогда я Дед Мороз?
- Все равно здорово! Даже лучше, если бы пришел настоящий, я бы замерз от него.
- И ты меня все это время обманывал? Хорош! - произнес я с укором.
- А ты?
- Так я понарошку. Я же для тебя старался.
- И я... Папа, ну давай маму Дед Мороз поздравит.
- Ну, хорошо, уговорил, - сдался я. Опять я принял образ Деда Мороза.
Когда подъехали к роддому, я обратился к сыну:
- Скажи там дежурной, пусть мама, как всегда, к окну подойдет.
- Да, папа, - понял сынок и тут же побежал.
Я смотрел ему вслед и думал: действительно, я очень мало им занимаюсь.
Ярослав вернулся ко мне.
Помимо нас, еще стояли люди и общались с теми, кто в здании, криком и жестами. Как только я появился, в окнах прибавилось любопытных. На меня глазели, как на Деда Мороза.
Разве нашу Единственную спутаешь с кем-то? Мы ее сразу узнали. А она сперва только сына. Хоть ее удачно разыграл. Когда я махнул жене, тогда она ответила и мне. Рассмеялась. Остальные у окон тоже замахали, думая, что я каждую из них поприветствовал.
Но вот наша Бесценная велела минутку подождать и загадочно исчезла.
- Па, куда это она?
- Погоди, сынок... - я заволновался.
- Чего она так долго не появляется? - опять нетерпеливо произнес Ярослав.
Я в шубе вспотел. И вот наша Сияющая появилась в окне. Ранние сумерки, падающие снежинки, свет в окнах, улыбающиеся женские лица...
- Это кто у мамы - кукла? -спросил Ярослав.
- Это наша Снегурочка, - ответил я в опьянении. - Вот так с Новым годом! Вот так с Рождеством!..
- Настоящая?
- Да, сынок, - кивнул я, совершенно счастливый.